Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло.
ВодыСтруились тихо. Жук жужжал.
Уж расходились хороводы;
Уж за рекой, дымясь, пылал
Огонь рыбачий. В поле чистом,
Луны при свете серебристом
В свои мечты погружена,
Татьяна долго шла одна.
Шла, шла. И вдруг перед собою
С холма господский видит дом,
Селенье, рощу под холмом
И сад над светлою рекою.
Она глядит — и сердце в ней
Забилось чаще и сильней.
Он в том покое поселился,
Где деревенский старожил
Лет сорок
с ключницей бранился,
В окно смотрел и мух давил.
Всё было просто: пол дубовый,
Два шкафа, стол, диван пуховый,
Нигде ни пятнышка чернил.
Онегин шкафы отворил;
В одном нашел тетрадь расхода,
В другом наливок целый строй,
Кувшины
с яблочной
водойИ календарь осьмого года:
Старик, имея много дел,
В иные книги не глядел.
И вот ввели в семью чужую…
Да ты не слушаешь меня…» —
«Ах, няня, няня, я тоскую,
Мне тошно, милая моя:
Я плакать, я рыдать готова!..» —
«Дитя мое, ты нездорова;
Господь помилуй и спаси!
Чего ты хочешь, попроси…
Дай окроплю святой
водою,
Ты вся горишь…» — «Я не больна:
Я… знаешь, няня… влюблена».
«Дитя мое, Господь
с тобою!» —
И няня девушку
с мольбой
Крестила дряхлою рукой.
Поедем. —
Поскакали други,
Явились; им расточены
Порой тяжелые услуги
Гостеприимной старины.
Обряд известный угощенья:
Несут на блюдечках варенья,
На столик ставят вощаной
Кувшин
с брусничною
водой. //……………………………………
Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях
с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
Порою вовсе не заметит;
Кокетства в ней ни капли нет —
Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет, и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к
водам.
Уже сукна купил он себе такого, какого не носила вся губерния, и
с этих пор стал держаться более коричневых и красноватых цветов
с искрою; уже приобрел он отличную пару и сам держал одну вожжу, заставляя пристяжную виться кольцом; уже завел он обычай вытираться губкой, намоченной в
воде, смешанной
с одеколоном; уже покупал он весьма недешево какое-то мыло для сообщения гладкости коже, уже…
То направлял он прогулку свою по плоской вершине возвышений, в виду расстилавшихся внизу долин, по которым повсюду оставались еще большие озера от разлития
воды; или же вступал в овраги, где едва начинавшие убираться листьями дерева отягчены птичьими гнездами, — оглушенный карканьем ворон, разговорами галок и граньями грачей, перекрестными летаньями, помрачавшими небо; или же спускался вниз к поемным местам и разорванным плотинам — глядеть, как
с оглушительным шумом неслась повергаться
вода на мельничные колеса; или же пробирался дале к пристани, откуда неслись, вместе
с течью
воды, первые суда, нагруженные горохом, овсом, ячменем и пшеницей; или отправлялся в поля на первые весенние работы глядеть, как свежая орань черной полосою проходила по зелени, или же как ловкий сеятель бросал из горсти семена ровно, метко, ни зернышка не передавши на ту или другую сторону.
Садись, дядя Митяй!» Сухощавый и длинный дядя Митяй
с рыжей бородой взобрался на коренного коня и сделался похожим на деревенскую колокольню, или, лучше, на крючок, которым достают
воду в колодцах.
И, уехав домой, ни минуты не медля, чтобы не замешивать никого и все концы в
воду, сам нарядился жандармом, оказался в усах и бакенбардах — сам черт бы не узнал. Явился в доме, где был Чичиков, и, схвативши первую бабу, какая попалась, сдал ее двум чиновным молодцам, докам тоже, а сам прямо явился, в усах и
с ружьем, как следует, к часовым...
По причине толщины, он уже не мог ни в каком случае потонуть и как бы ни кувыркался, желая нырнуть,
вода бы его все выносила наверх; и если бы село к нему на спину еще двое человек, он бы, как упрямый пузырь, остался
с ними на верхушке
воды, слегка только под ними покряхтывал да пускал носом и ртом пузыри.
— Но все, извините-с, я не могу понять, как же быть без дороги; как идти не по дороге; как ехать, когда нет земли под ногами; как плыть, когда челн не на
воде?
Генерал стал умываться, брызгаясь и фыркая, как утка.
Вода с мылом летела во все стороны.
И вся эта куча дерев, крыш, вместе
с церковью, опрокинувшись верхушками вниз, отдавалась в реке, где картинно-безобразные старые ивы, одни стоя у берегов, другие совсем в
воде, опустивши туда и ветви и листья, точно как бы рассматривали это изображение, которым не могли налюбоваться во все продолженье своей многолетней жизни.
Еще до чаю <хозяин> успел раздеться и выпрыгнуть в реку, где барахтался и шумел
с полчаса
с рыбаками, покрикивая на Фому Большого и Кузьму, и, накричавшись, нахлопотавшись, намерзнувшись в
воде, очутился на катере
с аппетитом и так пил чай, что было завидно.
— Мы ведем жизнь довольно прозаическую, — сказал он, вздохнув, — пьющие утром
воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как все здоровые. Женские общества есть; только от них небольшое утешение: они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски. Нынешний год из Москвы одна только княгиня Лиговская
с дочерью; но я
с ними незнаком. Моя солдатская шинель — как печать отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело, как милостыня.
После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна — но на дворе было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати — ничего не помогало. Я знал, что эта невыносимая жажда — признак приближения конца, и сказал это Печорину. «
Воды,
воды!..» — говорила она хриплым голосом, приподнявшись
с постели.
Я,
с трудом спускаясь, пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо; он шел так близко от
воды, что казалось, сейчас волна его схватит и унесет; но видно, это была не первая его прогулка, судя по уверенности,
с которой он ступал
с камня на камень и избегал рытвин.
Оборачиваюсь: Грушницкий! Мы обнялись. Я познакомился
с ним в действующем отряде. Он был ранен пулей в ногу и поехал на
воды с неделю прежде меня.
Как: из-за того, что бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни
с бредом, уже, может быть, начинавшейся в нем (заметь себе!), мнительный, самолюбивый, знающий себе цену и шесть месяцев у себя в углу никого не видавший, в рубище и в сапогах без подметок, — стоит перед какими-то кварташками [Кварташка — ироническое от «квартальный надзиратель».] и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед носом, просроченный вексель
с надворным советником Чебаровым, тухлая краска, тридцать градусов Реомюра, [Реомюр, Рене Антуан (1683–1757) — изобретатель спиртового термометра, шкала которого определялась точками кипения и замерзания
воды.
И прохладно так, и чудесная-чудесная такая голубая
вода, холодная, бежит по разноцветным камням и по такому чистому
с золотыми блестками песку…
Но и подумать нельзя было исполнить намерение: или плоты стояли у самых сходов, и на них прачки мыли белье, или лодки были причалены, и везде люди так и кишат, да и отовсюду
с набережных, со всех сторон, можно видеть, заметить: подозрительно, что человек нарочно сошел, остановился и что-то в
воду бросает.
Раскольников опустился на стул, но не спускал глаз
с лица весьма неприятно удивленного Ильи Петровича. Оба
с минуту смотрели друг на друга и ждали. Принесли
воды.
—
С вами дурно, стул! Вот, сядьте на стул, садитесь!
Воды!
— Авдотья Романовна, что
с вами, очнитесь! Вот
вода. Отпейте один глоток…
Раскольников отвел рукой
воду и тихо,
с расстановками, но внятно проговорил...
— Батюшка, испейте, — шептал он, бросаясь к нему
с графином, — авось поможет… — Испуг и самое участие Порфирия Петровича были до того натуральны, что Раскольников умолк и
с диким любопытством стал его рассматривать.
Воды, впрочем, он не принял.
Это было уже давно решено: «Бросить все в канаву, и концы в
воду, и дело
с концом». Так порешил он еще ночью, в бреду, в те мгновения, когда, он помнил это, несколько раз порывался встать и идти: «Поскорей, поскорей, и все выбросить». Но выбросить оказалось очень трудно.
Он начинал дрожать и одну минуту
с каким-то особенным любопытством и даже
с вопросом посмотрел на черную
воду Малой Невы.
Народ расходился, полицейские возились еще
с утопленницей, кто-то крикнул про контору… Раскольников смотрел на все
с странным ощущением равнодушия и безучастия. Ему стало противно. «Нет, гадко…
вода… не стоит, — бормотал он про себя. — Ничего не будет, — прибавил он, — нечего ждать. Что это, контора… А зачем Заметов не в конторе? Контора в десятом часу отперта…» Он оборотился спиной к перилам и поглядел кругом себя.
Все-таки для него составляло вопрос: почему она так слишком уже долго могла оставаться в таком положении и не сошла
с ума, если уж не в силах была броситься в
воду?
Когда он очнулся, то увидал, что сидит на стуле, что его поддерживает справа какой-то человек, что слева стоит другой человек
с желтым стаканом, наполненным желтою
водою, и что Никодим Фомич стоит перед ним и пристально глядит на него; он встал со стула.
— А ты не думаешь, сестра, что я просто струсил
воды? — спросил он
с безобразною усмешкой, заглядывая в ее лицо.
По обыкновению своему, он, оставшись один,
с двадцати шагов впал в глубокую задумчивость. Взойдя на мост, он остановился у перил и стал смотреть на
воду.
Но лодки было уж не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к канаве, сбросил
с себя шинель, сапоги и кинулся в
воду. Работы было немного: утопленницу несло
водой в двух шагах от схода, он схватил ее за одежду правою рукою, левою успел схватиться за шест, который протянул ему товарищ, и тотчас же утопленница была вытащена. Ее положили на гранитные плиты схода. Она очнулась скоро, приподнялась, села, стала чихать и фыркать, бессмысленно обтирая мокрое платье руками. Она ничего не говорила.
–…У ней, впрочем, и всегда была эта… привычка, и как только пообедала, чтобы не запоздать ехать, тотчас же отправилась в купальню… Видишь, она как-то там лечилась купаньем; у них там ключ холодный есть, и она купалась в нем регулярно каждый день, и как только вошла в
воду, вдруг
с ней удар!
Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей в Днепр, кинулись в
воду с конями своими и долго плыли по ней, чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали далее путь.
Как хватило их
с корабля — половина челнов закружилась и перевернулась, потопивши не одного в
воду, но привязанные к бокам камыши спасли челны от потопления.
Здесь татарка скинула
с себя черевики и пошла босиком, подобрав осторожно свое платье, потому что место было топко и наполнено
водою.
Старые, загорелые, широкоплечие, дюженогие запорожцы,
с проседью в усах и черноусые, засучив шаровары, стояли по колени в
воде и стягивали челны
с берега крепким канатом.
Однажды Лебедь, Рак да Щука
Везти
с поклажей воз взялись,
И вместе трое все в него впряглись;
Из кожи лезут вон, а возу всё нет ходу!
Поклажа бы для них казалась и легка:
Да Лебедь рвётся в облака,
Рак пятится назад, а Щука тянет в
воду.
Кто виноват из них, кто прав, — судить не нам;
Да только воз и ныне там.
Вот, некогда, на берегу морском,
При стаде он своём
В день ясный сидя
И видя,
Что на Море едва колышется
вода(Так Море присмирело),
И плавно
с пристани бегут по ней суда:
«Мой друг!» сказал: «опять ты денег захотело,
Но ежели моих — пустое дело!
И сколь навычное потребно зренье,
Чтоб различить тебя, при малом отдаленьи,
Или
с простым стеклом, иль
с каплею
воды,
Когда в них луч иль мой, иль солнечный играет!
Не минуло недели,
Как туча ливная над ближнею горой
Расселась:
Богатством
вод Ручей сравнялся вдруг
с рекой...
После обеда, когда все убрали со стола, Обломов велел оставить в беседке шампанское и сельтерскую
воду и остался вдвоем
с Штольцем.
Она
с простотою и добродушием Гомера,
с тою же животрепещущею верностью подробностей и рельефностью картин влагала в детскую память и воображение Илиаду русской жизни, созданную нашими гомеридами тех туманных времен, когда человек еще не ладил
с опасностями и тайнами природы и жизни, когда он трепетал и перед оборотнем, и перед лешим, и у Алеши Поповича искал защиты от окружавших его бед, когда и в воздухе, и в
воде, и в лесу, и в поле царствовали чудеса.
— Господи! Все утро такие веселые были… Что
с ними? — шептала Катя, принеся со стола тетки спирт и суетясь со стаканом
воды.
Да и зачем оно, это дикое и грандиозное? Море, например? Бог
с ним! Оно наводит только грусть на человека: глядя на него, хочется плакать. Сердце смущается робостью перед необозримой пеленой
вод, и не на чем отдохнуть взгляду, измученному однообразием бесконечной картины.
Весь уголок верст на пятнадцать или на двадцать вокруг представлял ряд живописных этюдов, веселых, улыбающихся пейзажей. Песчаные и отлогие берега светлой речки, подбирающийся
с холма к
воде мелкий кустарник, искривленный овраг
с ручьем на дне и березовая роща — все как будто было нарочно прибрано одно к одному и мастерски нарисовано.
— Нервы! — повторит она иногда
с улыбкой, сквозь слезы, едва пересиливая страх и выдерживая борьбу неокрепших нерв
с пробуждавшимися силами. Она встанет
с постели, выпьет стакан
воды, откроет окно, помашет себе в лицо платком и отрезвится от грезы наяву и во сне.
Задумывается ребенок и все смотрит вокруг: видит он, как Антип поехал за
водой, а по земле, рядом
с ним, шел другой Антип, вдесятеро больше настоящего, и бочка казалась
с дом величиной, а тень лошади покрыла собой весь луг, тень шагнула только два раза по лугу и вдруг двинулась за гору, а Антип еще и со двора не успел съехать.